Первые упоминания фамилии Богдан
Самые ранние упоминания, относимые к фамилии Богдан (то есть к фиксации Богдан как второго именования/родового обозначения, а не просто личного имени), в представленных данных относятся к середине XVI века в севернорусском документальном материале. В корпусе, собранном по Вологодчине, упоминается Богдан Стопкин под 1545 годом; это свидетельство показывает, что имя Богдан уже устойчиво функционировало как личное имя в среде, где параллельно формировались наследуемые именования. Хотя здесь «Богдан» выступает как личное имя, сама датировка важна для понимания эпохи, когда на базе этого имени активно возникали фамильные формы.
К числу ключевых ранних фиксаций именно фамилии (или, по крайней мере, устойчивого второго именования) относится запись о Богдане Васильевиче в период опричнины: он упомянут в связи с Литовским походом 1567 г. как дворянин «в стану у государя», записан в Дворовой тетради по Кашире и в мае 1567 г. сделал вклад в Троице-Сергиев монастырь (50 руб. «по отцу»). Этот фрагмент важен тем, что показывает носителя имени Богдан в служилой среде и в жанрах источников (разряды, дворцовые списки, монастырские вклады), где фиксировались устойчивые именования.
Там же, в исследованиях по опричнине, встречаются и другие упоминания Богданов как личного имени у представителей знати/служилых людей, что косвенно объясняет, почему фамилия Богдан могла закрепляться в разных сословиях. Например, подробно описан Богдан (Андрей) Яковлевич Бельский, родственник Малюты Скуратова: он появляется в разрядах в 1570 г., в 1572 г. служит рындой, участвует в походах 1574 г. и быстро продвигается по службе. Хотя «Бельский» — иная фамилия, этот материал важен как контекст частотности и статуса имени Богдан в XVI в.
Для истории фамилий особенно показательны региональные записи уже конца XVI — начала XVII века в Уральском ономастическом своде, где фиксируются носители с фамилией Богдан и с производными формами. Так, отмечен Богдан Воейков, тюменский воевода (1593–1594); рядом фигурируют служилые и посадские люди с формами Богдаш, Богданко, Богдашко и др. — например, Богдаш Волошанин (1598), Богданко Бедняга (1598), Богдашко Бедняга (1600–1603) и др. Хотя не все эти примеры являются именно фамилией «Богдан», они демонстрируют устойчивое употребление основы Богдан- в составе вторых именований и ранней фамилизации на восточных окраинах Руси.
Среди документальных «персональных» упоминаний начала XVII века встречаются и прямые фиксации, где Богдан выступает как имя при прозвищах/фамильных обозначениях в разных регионах: в ономастиконе Веселовского отмечены, например, Сулой Богдан (Нижний Новгород), Дубовик Богдан (Арзамас), Шкурляев Богдан (рассыльник) и др. Эти записи показывают широту географии (Поволжье, Центр, Север) и социальный спектр (крестьяне, посадские, служилые), на фоне которого фамилия Богдан могла возникать независимо.
Наконец, материалы по русским именам и прозвищам фиксируют производную фамильную форму Богданец: «к купчей Ивана Климентьева руку приложил послух Богданец (1576)». Хотя это не точное совпадение с фамилией Богдан, пример важен как ранняя юридическая фиксация производного антропонима от того же имени и как свидетельство того, что семейно-наследуемые формы на базе Богдана уже активно оформлялись во второй половине XVI века.
В целом представленные данные позволяют говорить, что «эпоха входа» основы Богдан в письменные источники и становления фамильных форм — это середина XVI века, с дальнейшим расширением фиксаций к рубежу XVI–XVII вв. в служилой, посадской и крестьянской среде по множеству регионов.
